Понедельник, 22 Янв 2018
You are here: Главная Творчество Литературные опыты Опыты в прозе Петр Шабурнов рассказывает про женщин. Рассказ.
Петр Шабурнов рассказывает про женщин. Рассказ. PDF Печать E-mail
Автор: Персианов С.А.   
05.02.2011 16:08

 

Словно вчера все это было.

Бабушкина изба на самой окраине деревни. Со стороны заката темнеет угрюмая красавица–речка, на крутом противоположном берегу которой шумит вековой лес. По другую сторону деревни взбегает высокий пологий холм – Яшина гора. Отчего так назвали этот холм, никто уже не знал: все легенды унесло с собой какое-то недолгое поколение. И все равно в названии этом угадывалась чья-то трагическая судьба.

Мы с мамой и сестрой обычно приезжали к бабушке к концу июня. Как раз в это время склоны Яшиной горы покрывались темно-красными каплями земляники. А чуть позже – в июльские дожди - деревенская ребятня собирала здесь крупные упругие опята. И тогда к вечеру по всей деревне растекался особый, ни с чем не сравнимый запах – молока парного, горячего хлеба и грибного супа.

Дальше – за Яшину гору – начинался Барский лес. Там давным-давно когда-то была усадьба помещика, развалины которой, поросшие травой и деревьями, рождали среди детворы, наезжающей на лето к бабушкам, таинственные истории про приведений и разбойников...

Последние два раза я приезжал в деревню уже почти взрослым, в некоторых домах мне уже полагалось выпить медовухи или ягодного вина. Особенно меня жаловал дядя Петя Шабурнов, которого все в деревне называли «балаболкой». А мне нравилось слушать его. Начинал он свои монологи с неуклюжих воспоминаний, но вдруг вдохновлялся и говорил так, что невозможно было не смеяться или не разжалобиться до слез.

Обычно мы садились на широкую завалинку. Дядя Петя уже под хмельком. И без конца прикуривает папиросу, которая то и дело тухнет.

– Все правильно ты говоришь, Сергуня, – дядя Петя будто соглашается со мной в чем-то, хотя я и не говорил ничего. И тут же возражает. – Но ты молодой ещё, и через мо­лодость в бабах одну приятную сторону видишь. А они, я те ска­жу...

Хоть Нинку вот мою взять. Я по сию пору: как подумаю, что она - моя жена - так проснуться охота. Это она зa мной ещё ма­ленько выправилась. А в молодости - ни взяться, ни взглянуть не на что было. Другие бурёнки ходили нутро дрожало. Налитые такие, что, кажись, тронь - пуговицы и поотлетают. А Нинка… ну, что те сказать? Наши все над ей посмеивались. Я и сам-то девкам подморгну когда: "Во достанется какому му­жику коряга - вся тела в занозах будет."

А я уж тогда полностью в женихах ходил. Из наших-то парней не самый видный, но девки за мной бегали. Врать не буду – не все. Но были, которые сохли по мне. Ростом я поболе нонешнего был - меня как на масленицу оглоблей по загривку саданули - так маленько скрючило после этого, ну и покороче стал. Волосы как у хорошего барана были. Меня по сей пору так и зовут - Петька Каракуль, хоть и осталось-то только у ушей. У нас насчёт этого порода хилая: к моим годам у всех мужиков волосы только зa ушами остаются, да и то сваленные, как у пса шелудивого. Зато в парнях зиму без шапки прохажива­ли. Вообшем, было на что глянуть. Да ещё девкам тогда носастые нравились, а у меня, вишь, какой выключатель?

И уж конечно я не про Нинку думал. Я те говорил: бьли у нас несколько. Перед ими хуть всю жизнь вприсядку давать. Ноне-то они, правда, тоже свернулись: где зад, где перёд не отличишь...

А тогда мне Галька Семёнова сильно нравилась. Знаешь, не­бось, её. Она теперь свинофермой заведует. Ага - и сама на свинью походить стала: тут висит, нос наизнанку вывернулся... А в моё-то время была она такая... сочная. Личностью, скажу те­бе, и тогда она была так - не пряник, но эти годы все девки курносые да конопатые были. Ну и решил я конечно того... сло­вом, соображаешь.

Фёдор-то, мужик её нонешний, тогда ходил уж к ней. Вишь, нос у меня маленько набок? Это как раз Федька мне. На память об моём жениховстве.

А теперь слушай, как Нинка моя всё повернула.

У Гальки с Фёдором свадьба была, и я там с обиды, что не мне девка досталась, маленько выпил. А назавтра встречается мне Нинка и спрашивает: "Ты, Петрушенька, помнишь хоть, что вечор-то было?" И глаза у ей не колючие вроде, а такие... как у кошки, которая токо что сметану спорола: такие, знаешь, до­вольные и виноватее. И лыбится вроде, а глаза всё вниз держит.

Я-то, пенёк, чесь по чести и бухнул: ни хрена, дескать, не помню. Только до песни, а там - как отшибло.

Ну и началась тут спектакля. Упала Нинка на поле и давай причитать: "Ах, да что ж это за судьбинушка, ах, как теперь жить-то на белам свети-и-и..." долго эдак она, язви её, голо­сила, а после встала, одёжу стряхнула и тихонько уже, еле-еле так говорит: "Ведь тяжёлая я от тебя, паразита... Поверила, дура..." И опять плакать.

А я слёз бабьих... Жалко - и всё тут. Ну и про дитё, конеч­но, подумал...

Это мне уж после сказали, что я всю гульбу носом в тарелке проковырял. А до того-то мы с Нинкой свадьбу справили...

Вот тебе, пожалуйста, бабы... Санька-то у нас уж на третьем году народился...

–... А то, знашь, была у вас одна агрономша, в дых её. В годах уж, а молодилась всё. Ничего такая.. Эдакая, знашь, как учитель­ница: не верится поначалу, что тоже с мужиком спит. Я-то по­перву и глядел на неё не как на бабу, а как - вон - на статую перед клубом. А после стал я замечать, что глядит она на меня так - приветливо, а как здравствуется - так улыбается. Я-то уж не парень был, понимал, что баба зря лыбиться не будет. И то, ежели, подумать, какая ей жизнь за своим-то? Бабе-то настоящей мужик, чем учёней, тем плоше. Им, вишь, учёным, не до баб боль­шей частью.

Нy я, значит, жду. С ими, с бабами, выдержка нужна: не спуг­нёшь - она и клюнет, ты её на сковородку - а она сама ещё и в муке обвалятся...

И дождался.

Раз при встрече она и скажи мне: "Пётр Пантелеич, зашли бы вы как-нибудь в одном деле подсобить. И делов-то там на полча­са, да мой-то Николай Васильевич вовсе не мастер. А вы, я слы­хала, специалист. Да там только пару шурупчиков-то и ввернуть."

Я, конечно, враз это дело смекнул и спрашиваю: "А когда ж зайтить-то?" А про себя думаю: "Знаю, милая, какой тебе шуруп нужон. Ну, я тебе ужо вверну." Она ж, язви её, говорит: "А хоть теперь и зайдите. Правда, Николая Васильевича нету - в район уехал,- но мы и без него сами справимся». А сама улыбается: как, мол, хитро я...

Махом я умылся, рубаху свежую переодел, из Нинкиного тайника "синенькую" взял, купил пару бутылочек светлого вина. Потом у неё уж в усаде цветочков нарвал - они это любят - и с богом. Ну и чтоб показать, что мы народ понятливый и что, кода надо, тоже подъелдыкнуть могём, даю цветы и говорю: "Сразу что ль покажете куда вворачивать, аль погодим маленько?» А сам смеюсь и подмаргиваю. Она тоже смеётся и отвечает: "Конечно, сна­чала чайку, а дело-то не уйдет."

Подождал я, пока она чашечки-конфеточки поставила, и из брюк обе поллитры - бабах на стол! А сам гляжу и подмаргиваю. Она, знамо дело, отказываться, но после всё же пригубила.

Посидели, покалякали… Я-то, как третью чашечку махнул, ос­мелел маленько, полез значит. А она вроде играться со мной: повизгивает и вроде как убегает. У них, вишь, перед энтим де­лом поиграться надо: оно, сказывают, так-то интересней выхо­дит после. Ну вот. Сначала-то круг стола бегали, а после она на улицу выскочила. Меня уж вовсе забрало, а она бежит и знай повизгивает. Так всем селом и пробежали, покуда Нинка меня ухватом не встретила. Эдак вот.

Они, бабы, калачём сами поманят, ты рот-то разинешь, а те­бя, заместо калача, мордой об пенёк…

– А вот давеча я тебе говорил, как меня оглоблей по хребтине… Так то по пьяному было делу. А то было что и через бабу чуть не при­шибли.

Как раз перед Макарьем было…

Послала меня баба к Евдохе Григорьевой за дрожжами, что ли. Она на тем конце в крайней избе живёт. Темно уж было на дворе.

Евдоха - баба у нас знаменитая, чего только не трещат про её по селу. И вправду сказать, бестыжая баба. Наденет­ся так, что – куда не глянь – глаз так и липнет. На гулянке час­тушку даст - девки куда деваться не знают, а мужики к бабам крепче жмутся. Разное по селу про её звенят, а ей хоть бы ... ну вот столечко. Станет перед тобой так, что не знашь, куда глаза примостить. И будто не она бестыжая, а ты перед ей без портков отплясывашь. Глядит эдак... хрен её знает как, под­солнухи "лузг-лузг", только что в ладоши не хлопает. Но и кра­сивая, стерьва. Спроть её все наши бабы - что прошлогодняя картошка спроть свежего яблочка.

Ну вот. Послала она меня баба к Евдохе за чем-то. (Нас­чёт этого, я те скажу, она последнюю корочку людям отдаст). Гляжу: высунулась Евдоха в окошко в одном исподнем, груди аж через подоконник. А я себе думаю: "Кольки, небось нету, вот она и завлекаит. А может и ждёт кого. «Дай-ка, - думаю, - напужаю." Сперва-то, чего зря брехать, было подумал, дескать, хорошо бы к ей туда в избу на часок. Но ведь то Евдоха: может при­голубить, а может такое откомарить, что с неделю рожа без са­могона красной будет. «Но напужать, - думаю, - напужаю».

Посидел я маленько за смородиной, разглядел всё у ей как есть: больно хороша баба-то. После душегрейку на голову натянул и тихонько эдак подкрадываюсь. Под самое окошко подлез и уж совсем собрался зарычать аль гавкнуть… И тут меня сзади колом по макушке - "тюк". Хорошо не сильно вышло: не крепкий бы­л коляра, переломился. А Колька и давай меня вожжами охажи­вать. Молчит гад и, знамо, чешет, будто кобылу упалую. А Евдоха-то хохочет-надрыватся и приговаривает: "дай ему, Коленька, как следует. Будет знать, как к чужим бабам в окошки-то. Штаны-то с его скинь – да по голому заду..." А сама прям заливатся. Эдак минут пять он меня колотит, а она хохочет и брешет и брешет: " Дай ему, Коленька, дай. Он ведь, паразит носастый, как тебя нет, кажный paз ко мне ходит. Сознаюсь, - кричит, - было у ме­ня с ним… Сколь разов было!"

Я-то сперва молчал, чтобы по селу и вправду не подумали, а тут думаю: после таких слов Колька меня точно ухайдокает: что удумала, стерьва. Ну и заорал я: "Чего ж ты, гадина, брешешь? Я ить тебя-то и по селу за версту обходил, сучку. И в башке-то в жизнь не было, стерьва ты!" А тут и у Кольки голос прорезался, и как завопит он дурниной: "Это чего ж ты, гад, бабу как пас­кудишь?! На тебе..." И давай опять наяривать.

Когда уж народ сбираться стал, вышла Евдоха и остановила своего бугая чумыкнотого. «Хватит, - говорит. – Смехом я». Да ещё вздохнула, поганка, будто её, а не меня вожжами отсобачили. Правда, тут Колька и её разок хлестанул. Потом бросил свою оружию, сплюнул и ушёл. А Евдоха в избу меня завела, примоч­ки делает и вздыхает всё, и приговоривает: "Ты уж прости, Пет- руша, не со зла я. Такая вот дура уродилась. Ух ты прости, ра­ди бога. Приходил-то зачем?" А я себе думаю: «Стерьва, ты стерь­ва! Чуть не до смерти забили, а теперь, за чем пришёл, спраши­вашь."

Правда, она руками-то так ловко да ласково, что про боль мигом и забылось. И дрожжей, правда, щедро отсыпала...

Так что ты баб не защищай. На их, вишь, смотреть хорошо... да это ещё, конечно... - Пётр усмехнулся, видимо, вспомнив что-то ещё, да рассказывать не стал. Опять только усмехнулся и проговорил, похоже для себя теперь:

- Да не... Чё там говорить: бабы есть бабы.

Загорск, 1982 год