Вторник, 23 Янв 2018
You are here: Главная Творчество Книга on-line Баня, медсестры и перестройка
Баня, медсестры и перестройка PDF Печать E-mail
Автор: Персианов С.А.   
14.12.2011 09:53

В деревне Мишутино близ Сергиева Посада есть баня. На ней следовало бы повесить табличку: «Здесь произошли события, с которых началась перестройка в Московской области».

Было это в 1987 году. Поясню совсем юным читателям, что это было за время.

В 1985 году Генеральным секретарем КПСС стал М.С. Горбачев. До Михаила Сергеевича за два с небольшим года ушли в мир иной подряд три Генеральных секретаря КПСС (Л.И. Брежнев – в ноябре 1982 года, Ю.В. Андропов – в феврале 1984 года, К.У. Черненко – в марте 1985 года). Даже появился анекдот:

  • Вам достать пропуск на похороны К.У. Черненко?

  • Спасибо, у меня абонемент.

Я работал в горкоме КПСС с 1983 по 1987 год, так что в автобиографических текстах могу смело писать: «Работал на партийной работе при трех Генеральных секретарях КПСС».

В отличие от своих престарелых предшественников Михаил Сергеевич был молод (54 года), полон энергии и идей. Начал он с проблемы, которая лежала на поверхности – пьянство. Борьба с ним и стала первой масштабной кампанией М.С. Горбачева. Увы, одряхлевшая советская система уже не способна была реализовывать фундаментальные идеи. Антиалкогольная кампания превратилась сразу и в фарс (микрорайоны и зоны трезвости, поголовное вступление в общество борьбы за трезвость, безалкогольные свадьбы), и в трагедии (смерти от отравления суррогатами, вырубка лучших виноградников, уничтожение традиционного виноделия, репрессии в отношении руководителей и членов КПСС, «попавшихся» на выпивке).

Поняв на этой компании глубину закостенелости системы, новый генсек вынужден был включить в процесс «реформирования социализма» народ. Это был скорее интуитивный, чем сознательный шаг. Но даже та убогая свобода слова, которую назвали «гласностью», пробудила мощные процессы в обществе. И общество стало стремительно обгонять и вытеснять государство.

В августе 1991 года была предпринята попытка вернуть общество «в стойло», и это «разорвало» огромную советскую империю.

Но вернемся в 1987 год. Первым секретарем в Москве уже назначен Борис Николаевич Ельцин. Он становится главным маяком перестройки и главной опорой М.С. Горбачева в борьбе с консервативной фрондой. Одновременно Борис Ельцин становится кумиром демократического крыла партии и всех москвичей.

В 1987 году уже и в партийном аппарате, где жесткая иерархия, дисциплина и единомыслие были незыблемыми принципами, началось брожение умов.

… В один из летних дней аппарат Загорского горкома КПСС собрали на срочное совещание. Отдел пропаганды и агитации, в котором я работал, был в горкоме «островком перестройки». Над нами посмеивались ребята из других отделов, поскольку мы выглядели в их глазах идеалистами-романтиками, которые по интеллигентской дурости придумывают какие-то проекты и ищут приключения на свою голову.

Наверное, мы были единственными в горкоме, кто верил в светлые идеалы коммунизма, хотя все нас там считали «демократами».

Нашим курирующим секретарем была Наталья Игнатьева, женщина умная, жесткая и независимая. Это не мешало ей быть всегда элегантной и – как бы теперь сказали – сексуальной (наверное, о таких женщинах мечтают подкаблучники и мазохисты). Забегая вперед, скажу, что именно Наталью Павловну Игнатьеву подозревали в «вытаскивании» банно-культурных событий на исторический суд партии и народа.

Итак, в один из летних дней аппарат горкома партии собрали на срочное совещание. Хотя мы и были в неведении, атмосфера была интригующей: время ежедневно преподносило какие-то фантастические сюрпризы. Минут пятнадцать мы ждали, обменивались шутками и прогнозами относительно того, зачем все-таки нас собрали.

Наконец, из кабинета первого секретаря (а у него был свой выход в зал заседаний) вышла группа угрюмых людей, и один из них – очень-очень пожилой дядька – проследовал к трибуне. Это был председатель партийной комиссии МК КПСС. Фамилию я его забыл, хотя от одной только его фамилии у многих начальников в Московской области начинали дрожать руки и губы. Это был высокий, сухой человек. В его теле словно не было мяса. Только длинные кости, обтянутые кожей. По его фигуре и голове можно было вполне изучать анатомию в медицинском вузе. Было ощущение, что душа давно уже покинула это тело. Да собственно и телом-то назвать это было сложно. Перед нами стояли на трибуне святые партийные мощи.

Помню, тогда я подумал, что инквизиторы не умирают. Они переходят из века в век, меняя мантии, набор заклинаний и пыток. Я подумал, что, может быть, именно Этот бесстрастно подбрасывал хворост к ногам Джордано Бруно и раскаленными клещами вырывал признание из юных «ведьм».

Размышляя над исторической преемственностью, я прослушал начало справки, которую зачитывал партийный инквизитор. А когда стал внимательно слушать, я подумал, что нам в назидание читают материалы какого-то очередного «хлопкового» или «рыбного» дела.

Но речь шла о наших партийных товарищах. В центре повествования был Владимир Медяник, секретарь ГК КПСС по сельскому хозяйству.

До этого Владимир Кондратьевич работал директором совхоза «Заря». Мне лично он был симпатичен, потому что был прост в общении, не был высокомерным. Еще он очень талантливо матерился, и многие завидовали этому его дару. Матерщина для него не была бранью. Он на ней разговаривал. Даже когда он по утрам вел оперативки (а в аппарате работали не только мужчины), он не отказывался от привычной лексики. Все привыкли, и никто уже не вздрагивал от выражений типа «а вы вставьте ему … по самые помидоры…».

Вообще, он был мужчина видный – около двух метров роста, весом – за центнер, широк в плечах… Еще у него была чудинка. На каждую молодую женщину он глядел с таким неподдельным удивлением, будто он никогда не видел живого существа этого вида.

«Кондратьич» был героем многих «горкомовских» баек. Якобы, однажды на планерке он поручил главному редактору газеты «Вперед» подготовить некролог к юбилею уважаемого и вполне живого человека. Видимо, перепутал с адресом. А однажды он поехал проверять животноводческие фермы в нашем районе. И везде, как водится, устраивал разгон. На одной из ферм он особенно разошелся. Уволил заведующего, наказал доярок и скотников… Потом выяснилось, что эта ферма находилась в Дмитровском районе. В принципе, вреда-то никакого он не принес, только пользу, но тот случай до сих пор со смехом вспоминают в обоих районах.

… А нам продолжали читать справку, которая была такой же длинной и сухой, как и читавший ее партийный прокурор. Был в этой справке стандартный комплект прегрешений советского номенклатурщика: неправильное распределение фондов (машины, кирпич, удобрения…), дружба с барменом-буфетчиком ресторана «Золотое кольцо», пьянки в обществе сомнительных личностей… Но все это лишь предваряло самый страшный из выявленных грехов.

Оказалось, что под псевдонимом Иван Иванович наш секретарь по селу посещал баню с девочками из местного медицинского училища. Юных медсестричек поставлял Ивану Ивановичу врач нашей ЦРБ (видимо, наставник молодежи). Все происходило в той самой мишутинской бане, где я и предлагаю повесить мемориальную доску.

Конечно, концовка справки произвела на нас неизгладимое впечатление.

Сегодняшние молодые, конечно, посмеются над нами. Сегодня баня с девочками хорошо характеризует руководителя среди коллег и более высокого начальства. Немножко настороженно могут сегодня отнестись к бане с мальчиками из медучилища. Но и здесь толерантность постепенно побеждает.

А тогда баня с малосовершеннолетними медсестрами… Это было где-то рядом с изменой Родине.

Поговаривали, что именно с бани и началось это громкое перестроечное дело. Одна юная медсестричка случайно оказалась жительницей этого самого Мишутина, и узнала в Иване Ивановиче бывшего директора своего совхоза (в Мишутине была центральная усадьба совхоза «Заря»). Она похвасталась своей дружбой с таким уважаемым человеком. А ее товарки раззвенели по всей округе, пока не дошло до Натальи Павловны. Она и дала ход этому делу. Так, по крайней мере, говорили тогда.

Хотя, может быть, все и не так было. Может быть, кому-то насолил наш партийный товарищ Медяник…

Когда справку закончили читать, первый секретарь горкома КПСС Валентин Николаевич Миронов, человек безукоризненной репутации, спросил зал:

  • Какие будут мнения?

  • А что – есть какие-то сомнения? – по-одесски вопросом на вопрос ответил Юра Степанов, инструктор из нашего отдела. Так с первым секретарем было говорить не принято, и на Степанова многие оглянулись.

Понимая, куда может зайти обсуждение, Валентин Николаевич сразу закрыл собрание.

Мы разошлись возбужденные (во всех смыслах), с удовольствием и негодованием обсуждая банные похождения Ивана Ивановича.

Как бы сказали нынешние рекламщики: «Это было событие, которого ждали».

В этот же день после обеда состоялось закрытое заседание бюро ГК КПСС, на котором В.К. Медянику… был объявлен строгий выговор с занесением в учетную карточку. Злые языки говорили, что на этом заседании Владимир Кондратьевич выступил очень лаконично и доходчиво. Якобы, он сказал: «Вы что – перестройку с меня решили начать? Не получится!» Эта яркая речь, говорят, и убедила членов бюро не исключать Медяника из партии. Но народ уже бурлил.

Один из инструкторов горкома, который курировал правоохранительные органы, сразу написал заявление об увольнении из ГК КПСС в связи с «позорным» решением бюро. Часть сотрудников потребовала созвать партийное собрание аппарата для обсуждения решения бюро ГК КПСС. Это были вещи невозможные для аппарата, все понимали, что будут репрессии. Но революционный дух уже захватил нас, слова честь, достоинство вдруг обрели реальное содержание. Понеслись слухи о том, что несколько крупнейших парткомов предприятий назначили срочные заседания с той же повесткой…

Собрание было бурным. Несколько раз выступал Валентин Николаевич Миронов. Было ясно, что он не может говорить всей сермяжной правды. Вероятно, он хотел сказать, что бюро хотело не допустить скандала на всю область, хотело уберечь партийную организацию и район от позора. Но он не мог этого говорить. Впервые я видел отчаяние на его волевом лице, в его глазах, кричавших всем нам: «Ну как же вы не понимаете?!»

Мы не понимали, не хотели понимать. Мы любовались собственным гражданским мужеством, готовностью принести в жертву своим убеждениям все - карьеру, интересы своей семьи, может даже жизнь… Словом, были мы еще дураками, не выздоровевшими от юношеской болезни «максимализм», осложненной слепотой веры в коммунистические идеалы.

На следующий день исключения Медяника из партии потребовали партийные комитеты НИИХМ (секретарь Н.Ф. Бобылев) и ЗЭМЗа (секретарь А.М. Устименко). Ситуация быстро выросла до масштабов общепартийного ЧП: во всей истории КПСС с 1930-х годов подобных инцидентов не было. После «выступления» парткомов немедленно собралось бюро МК КПСС и приняло решение об исключении В.К. Медяника из партии.

Позже мы узнали, что Владимира Кондратьевича отправили директором совхоза в Сибирь.

…Владимира Кондратьевича я встретил вновь лет через восемь. Он к тому времени серьезно торговал нефтепродуктами (не зря Ломоносов говорил, что наше богатство Сибирью прирастать будет), и выглядел олигархом. К тому времени по центральным каналам уже прошли документальные фильмы про баню с участием генерального прокурора и министр юстиции РФ… Я чувствовал вину перед старшим товарищем по партии.

А он обрадовался встрече. Сам напомнил: ну вы тогда круто меня, молодцы. Какая принципиальность была… Какая партия была, а, Серега?! Все загубили, сволочи.

Я так и не понял, издевался он или говорил искренне.