Вторник, 23 Янв 2018
You are here: Главная Творчество Книга on-line Случай на торжественном собрании
Случай на торжественном собрании PDF Печать E-mail
Автор: Персианов С.А.   
03.02.2012 22:16
Кажется, это был 1984 год. Четвертый – «определяющий» – год пятилетки.
Тогда, как раз, появилась мода давать названия каждому году пятилетки: «третий – решающий», «четвертый – определяющий», «пятый – завершающий». Наверное, это должно было точнее и конкретнее настраивать советский народ на  трудовые свершения.
1984 год… Еще это был год Константина Устиновича Черненко.
«Не приходя в сознание, Константин Устинович Черненко обратился к советскому народу с праздничным посланием», – этот анекдот был самым популярным тогда.
Подобное саркастичное отношение советских людей  к престарелым коммунистическим вождям, однако, никак не влияло на незыблемость идеологии в СССР. Ортодоксальный марксизм-ленинизм по-прежнему пронизывал все поры социалистического общества. И чем больше трубили «вражеские голоса» об убогости нашей жизни, чем желаннее становилась для советских людей «заграница», тем оглушительнее громыхали залпы пропагандистских орудий родной коммунистической партии Советского Союза.          
Я был одним из тех, кто готовил эти орудия к бою. Моя должность называлась  инструктор отдела пропаганды и агитации Загорского ГК КПСС. То есть я был кадровым бойцом идеологического фронта. И находились мы с коллегами по отделу на самой передовой этого фронта: всего в ста метрах от здания ГК КПСС могуче белели стены Троице-Сергиевой Лавры – оплота русского Православия, нашего идеологического противника, а, по мнению некоторых, даже идеологического врага.
Естественно, «за атеизм» с нас спрашивали особенно больно.
Помню, моим первым серьезным заданием в горкоме партии было персональное дело директора школы №19, что на Рабочем поселке. Выпускник этой школы летом поступил в семинарию, и в сентябре директор должна была держать ответ перед лицом товарищей по партии за идеологическую близорукость.
Признаться, я всячески пытался смягчить ситуацию. «Провинившаяся»  – Анна Сергеевна Горячева – была в два раза старше меня (мне не было и тридцати), несколько лет назад она заведовала орготделом ГК КПСС. А теперь я – почти мальчишка – готовил материалы для ее экзекуции на заседании бюро горкома…        
Но вовсе не об этом я хочу рассказать. Эпизод с персональным делом я припомнил лишь в качестве примера нетерпимости к религии, царившей в те годы в местных партийных кругах. Слава богу, за крещение ребенка уже не ссылали в лагеря, но  родителей запросто могли исключить из комсомола, а дедушку – из партии.
А рассказ мой о торжественном собрании, посвященном празднованию Международного Женского Дня 8 марта.
Как и все другие праздники в СССР, Женский день был идеологическим событием. Накануне 8 марта горком партии собирал торжественное собрание, которое начиналось с  доклада одного из секретарей ГК КПСС. Хорошим тоном считалось, если доклад продолжался не более сорока минут. Обычно в докладе перечислялись достижения района, особое внимание уделялось «женским» отраслям народного хозяйства и социальной сферы – торговле, общественному питанию, медицине, образованию, птицеводству… После доклада - награждение передовиков производства и небольшая культурная программа.
Здесь следует сказать несколько слов о том, как готовились подобные мероприятия.
Каждому отделу горкома ставили задачи: подготовка доклада, списки приглашенных, списки награждаемых, подготовка зала, культурная программа, безопасность, работа буфетов…
При этом каждая задача разбивалась на отдельные операции, исполнение которых поручалось конкретным сотрудникам.
Например, доклад готовили таким образом. Все отделы писали свои кусочки для доклада: надои, производительность труда, койко-дни, простои вагонов, педагоги-новаторы, рационализаторские предложения, народные дружинники, пятилетка за три года, рост товарооборота… Предприятия, учреждения, фамилии, достижения, отдельные недостатки… И задачи на ближайшее будущее.   
Все это в рукописном виде сдавали бедолаге-инструктору, который из всего этого должен был составить более или менее складный текст.
Он составлял, машинистка печатала… Напечатанный текст читал заведующий отделом, выкидывал его в урну… С третьей-четвертой попытки инструктор все-таки «сдавал» текст заведующему отделом, тот нес его секретарю… И доклад опять оказывался в урне…
Словом, за привычным формальным мероприятием всегда стоял большой труд ответственных работников ГК КПСС. Я уже не говорю о том, что весь аппарат горкома на время самого мероприятия расставляли по Дворцу культуры так, что на каждый чих был свой ответственный. Этот отвечал за звонки, этот – за явку награждаемых, этот – за занавес, этот – за микрофоны, этот – за своевременное опускание киноэкрана…
Я говорю об этом и с иронией, и с ностальгией. Многое, конечно, в тот период было карикатурным, пародийным.  Но это была и очень профессиональная работа аппарата, в основе которой было уважение к людям. Не было тогда такого, чтобы забыли включить гимн или, чтобы отключился микрофон…
В подготовке того самого торжественного собрания в честь 8 Марта мне выпала особая роль. Во-первых, наш курирующий секретарь горкома Наталия Павловна Игнатьева поручила мне написание доклада. Она сама должна была выступать с этим докладом, а это означало, что текст должен быть безупречен. Она не выносила штампов, формализма, стереотипов.
Я сидел за этим докладом несколько ночей. И не зря. Текст получился живой, плотный, яркий. Наталья Павловна приняла его с первого раза.
Но у меня была и еще одна задача на это собрание.
… К середине 80-х уже появилось какое-то неясное предвкушение свежести перемен. Глядя на К.У. Черненко и других членов Политбюро, конечно, трудно было получить ощущение свежести. Но в политическом воздухе появились уже эти флюиды свободомыслия, человеческого достоинства… Поэтому и мы старались как-то разрушить привычные рамки подобных собраний и подарить людям какую-то совсем человеческую теплоту.
Коллеги знали, что я состою в местном литературном объединении. И на совещании отдела мне предложили пригласить на культурную часть торжественного собрания какого-нибудь местного поэта.
Не раздумывая, я попросил почитать свои стихи на этом собрании Машу Муравьеву. Маше тогда было лет тридцать пять, она работала инженером на ЗЭМЗе и писала удивительные стихи. В литературном объединении все восхищались ее талантом. Это редкое явление в подобных творческих сообществах: обычно более одаренных собратьев коллеги по цеху не жалуют. Но Маша, кроме литературного таланта, обладала еще и выдающимся талантом человечности и простоты.
Еще незадолго до этого события у Маши родилась дочка. Она растила ее одна…
Я был искренне рад возможности открыть землякам Машины стихи и как-то взбодрить ее саму, добавить света в ее жизнь…
… Собрание шло своим чередом. Доклад завершился теплыми и искренними аплодисментами (как-то мы умели сразу отличать, когда хлопают «по протоколу», а когда от души). Горкомовские, которые после начала собрания сосредоточились за кулисами,  поздравляли меня с профессиональным успехом… Потом прошло награждение…
Выступления Маши я ждал с еще большим волнением: тревожился, поймет ли ее стихи зал.
… Здесь стоит сказать еще об одной традиции, которая была незыблемой в горкоме. Ни один текст на наших мероприятиях не выходил на публику без предварительного просмотра заведующим идеологическим отделом. Иногда он доверял это особо опытным инструкторам…
Работу с «поэтом» на собрании полностью доверили мне. А я сознательно пренебрег традицией. Маша для меня была настоящим поэтом, и я просто не посмел (несмотря на нашу дружбу) быть ее цензором.
Когда она вышла на сцену, я еще больше разволновался. Она была очень просто одета, что, после вечерних нарядов выходивших на сцену дам, сразу бросалось в глаза… Я тут же поймал на себе укоризненные взгляды коллег. Да, это был мой «прокол». Хотя я знал все правила, я тоже постеснялся обсудить с Машей  туалет, в котором она будет выступать. Честно сказать, я просто боялся, что она откажется, если я начну ставить ей какие-то условия. А мне очень хотелось, чтобы ее стихи зазвучали в городе.       
Когда она подошла к микрофону в своем простеньком платье и в кофте, мне даже показалось, что и по залу прокатился ропот недоумения… Но после первых же строк зал замер.

Сама не знаю, как люблю,
Но знаю, как боюсь…
Хожу и утро тороплю,
И Господу молюсь…

Другие казни, отыскав,
Казни. Но не такой –
Не этой, даже сквозь рукав,
Палящею щекой…

Это была пронзительная исповедь матери у колыбели заболевшего ребенка… У многих женщин в зале глаза заблестели слезами. Каждая из них хоть раз в жизни пережила это. И в звучавших стихах они узнавали свою боль, свое отчаяние… И словно это не слова лились, а те боль и отчаяние обратились в звуки…
У меня к горлу подкатил комок. Я переживал только об одном: лишь бы она выдержала эту пронзительность и чистоту до последней строчки…       
А Маша уже заканчивала свое стихотворение:

… За эту каплю бытия,
За крошечную плоть
Свечой горит душа моя
Перед тобой, Господь.

Зал просто обрушился аплодисментами. Я, наконец, выдохнул…
Но за кулисами никто не захлопал. Я пока еще ничего не понимал. И вдруг кто-то достаточно громко сказал:
    Ну, все Персианов. Тебе крендец! – И этот же кто-то пафосно и ехидно (как мне показалось) продекламировал последнюю строчку. – «Перед тобой, ГОСПОДЬ».  
Слово «ГОСПОДЬ» он проговорил заглавными буквами. Я не знаю, как это у него получилось. Но я это услышал…
Никто не мог прочитать моих мыслей в те мгновения. Поэтому сегодня я вполне бы мог написать, что я тогда вдруг почувствовал внутреннюю свободу, гордость за такую неслыханную дерзость…  Но у меня были другие чувства. Я в одно мгновение стал изгоем. И почти кожей ощущал, как все пятятся от меня… Чего я испугался тогда? Выговора? Увольнения? Исключения из партии?
В 80-годы большинство партийцев в душе вполне терпимо (и даже с уважением) относились к людям верующим. Работники горкома между собой обсуждали наши атеистические мероприятия с большой иронией. Но одно дело – между собой. Другое дело, когда во всеуслышание… Я нарушил что-то такое, что составляло фундамент партийной системы. Я жутко подвел людей, которые мне доверяли…  
Такие мысли обуревали меня в тот момент. Оставалось ждать приговора.
Через какое-то время меня вызвали в кабинет директора ДК имени Гагарина. Там на фуршет собрались члены бюро горкома и другое районное начальство. Я вошел с повинной головой.
    Сергей Александрович, спасибо Вам. – Я не верил своим ушам. Это говорила Наталья Павловна Игнатьева, секретарь горкома по идеологии. – Все очень хорошо. Стихи замечательные. Надо было только подсказать девушке этой, чтобы она хоть переобулась в туфли.
    Молодец, молодец, - раздались другие голоса. – Доклад очень душевный и поэтесса заводская…
Когда я вернулся домой, позвонил Юра Степанов, главный «диссидент» горкома и он же ответственный за атеизм.
    Ну, чего – досталось?
    Похвалили, - выпалил я.
    Ага, потом догнали и еще похвалили…
    Юр, правда, похвалили…
    Что это с ними случилось?! Неужто мозги на место встали? Тогда поздравляю. Стихи классные…

А я, честно говоря, так и забыл поблагодарить Машу…