Понедельник, 22 Янв 2018
Гаудеамус. Рассказ PDF Печать E-mail
Автор: Персианов С.А.   
22.10.2010 09:13

 

Пахло Новым годом. Был ноябрь, а пахло Новым годом. Сначала я не догадывался, что пахнет Новым годом. Я чувствовал, что о чем-то не догадываюсь. А потом Марина Любавина сказала: «Слышишь, как пахнет Новым годом!».

Мы хоронили Кольку Снегова.

Мы опять были все вместе. Тогда, на институтском выпускном, кто-то пошутил: «Попрощаемся, ребята. Сегодня мы друг для друга умираем». На него весело зашумели, обозвали негодяем и отступником. Никто тогда не верил в такую простую неизбежность. Мы были пьяны и счастливы тогда, на выпускном. Мы пускали по рукам кружку, на дне которой поблескивали голубой эмалью и золотом новенькие «поплавки». Мы целовались и клялись в вечной верности.

Теперь мы хоронили Кольку Снегова.

Прохожие останавливались и смотрели на нас испуганными глазами. Потому что я пел. Я играл на гитаре и пел. Мы все так решили. С этой гитарой Колька не расставался. Ее голос слышали почти все московские улицы. Станции и вагоны метро. Автобусы и трамваи. Электрички… На третьем курсе он влюбился в преподавательницу английского языка. Она была красивой, эта наша англичанка. Нельзя было понять, чего в ней больше: печальной крестьянки или скучающей аристократки. Было в ней и что-то таинственно недоступное, и что-то по-бабьи горькое, зовущее утешить. И вот во время занятий Колька взял гитару и стал петь: «Эта женщина – увижу и неме-е-ю…». Ей было лет тридцать пять. Он смотрел ей в глаза и пел. А она не остановила его, слушала и, пока он пел, тоже смотрела ему в глаза. Когда он пропел песню, воцарилась неловкая тишина.

— Коля, спой еще, — попросила она девчоночьим каким-то голосом.

Он пел до самого звонка, и она смотрела на него, улыбалась, а в глазах – боль, тоска, любовь? – не знаю. Потом она всегда называла его только по фамилии.

Мы хоронили Кольку.

Я играл на гитаре и пел. Рядом шли мои бывшие однокурсники. Рядом шла Марина Любавина. Я любил ее тогда. Когда мы были студентами. Если она не приходила на занятия, день казался мне маетным и бесконечным. Она тоже любила меня. Мы признались друг другу только на выпускном. Она  уже была замужем и ждала ребенка. Теперь мы шли рядом, и я понял, что все еще люблю ее. Люблю мудрее, изнурительнее, чем когда мы были студентами. Я понял это в один миг, когда, как на нож, налетел в той песне на слова: «и ту, которая одна, не долюбил, не долюбил, не долюбил…». Мне захотелось бросить гитару, прижать Марину к груди и плакать вместе обильными, обжигающими щеки слезами. И с тяжестью, ставшей за годы незнакомой, — тяжестью слез в глазах, —  пришло какое-то пронзительное ощущение жизни.

Все эти пятнадцать лет я ждал встречи с моими однокашниками. Но я сам год за годом откладывал ее. Потому что эта встреча должна была произойти в мой звездный час. Все в институте прочили мне большое будущее. Я не мог встретиться с ними, не оправдав их же пророчеств. А теперь вдруг никчемными, ничтожными показались годы, истраченные ради карьеры. Нервотрепки, бессонные ночи, назначения… Работа, не оставляющая в душе места ни для красоты, ни для  любви, ни для любого иного смысла, кроме себя.

Я пел. Я играл на гитаре и пел. Сзади переговаривались меж собой оркестранты, оказавшиеся не у дел. Один из них тронул меня за плечо:

— Слышь, чувак. Дай нам отлабать свои целковые, а после пой на здоровье.

… Как-то в кафе со своими девчонками мы отмечали окончание сессии. Из парней были только Колька и я: остальные опаздывали.  Кого-то из наших девчонок пригласили танцевать. Среди танца она вернулась с полыхающим лицом, быстро закурила и выдохнула с дымом: «Подонок!»

Тот стоял невдалеке, перекидывал во рту сигарету, улыбался, ожидающе глядя в нашу сторону. Мы вскочили одновременно, но Колька опередил меня на мгновение. Удар его пришелся точно в сигарету… Потом была жестокая драка против троих… В общежитие мы возвращались с кровоподтеками и разбитыми губами. Мы были горды и счастливы, всю дорогу шутили и смеялись…

Я оборвал песню. Я чувствовал за спиной эту улыбку. В которую так замечательно бьется кулаком. Я знал, что будет скандал. Но мне было наплевать. Впервые за долгие годы мне было так наплевать. Я знал, как клацнут его зубы, и как он, падая, прорубит просеку в толпе этих полупьяных трубачей с залапанными инструментами. Я готов был оттолкнуть Марину, быстро взявшую меня под руку. Но я встретил ее глаза. Словно не было между нами этих пятнадцати лет. Я узнал этот взгляд. И запах ее волос. Я узнал его даже через черную косынку. Теперь надо было что-то сказать ей…

Я спросил:

— Правда, что он сильно пил?

— Не знаю. Нет. У него уже был инфаркт. Четыре года назад. Ты же

помнишь, какой он был.

… Тогда нас чуть не исключили из института. Это было после третьего курса, в стройотряде. Колька был комиссаром, должность обязывала его быть серьезным. И мы долго не догадывались, что именно он проделывает с нами разные штучки. Один раз утром не оказалось дверей в мужском и женском туалетах. В другой раз в пионерлагере, где размещался стройотряд, все гипсовые скульптуры оказались наряжены в нашу одежду. Все выяснилось, когда Кольку застали на месте преступления: он красил наши резиновые сапоги: правые – в голубой, левые – в красный.

Работа на стройке была организована до такой степени скверно, что приходилось вручную класть бетонные плиты. И один из ребят надорвался, у него ртом пошла кровь. Так с кровотечением его и повезли больницу.

Мы дошли до райкома. Там нам объяснили, что в стройотряд не надо было брать хлюпиков и белоручек. После этого успокаивать нас высыпал весь этот райком.

Потом мы два дня бастовали, с пикетами и плакатами, уговорами и переговорами. За эти два дня стройку обеспечили так, что даже прораб тайком пожал нам руки. Зато по возвращению в институт нам организовали политический процесс, явно подводя под исключение. Но мы не защищались, а наступали. И мы победили.

Мы искренне верили тогда, что победили.

… Я оглядел бредущих рядом однокашников. И мне вдруг подумалось, что наша жизнь получилась такой же надрывной и уродующей, как та укладка плит вручную. И только когда у кого-то кровь горлом, наступает недолгое прозрение.

Я отдал гитару и подставил плечо под гроб. Впереди, на грузовике с открытым задним бортом, стоял стандартный металлический памятник с табличкой «Снегов Н.С. 1946-1984» и Колькиной фотографией. Это была репродукция со снимка, сделанного мной в день нашего выпускного.

 

 

1984 год